Время ужина давно прошло, но добрая женщина все-таки откуда-то достала для меня белый пластиковый контейнер с картошкой, что после двухдневной бутербродной диеты было вкуснее любого десерта. Меня отвели в просторный зал, где предстояло ждать очереди на медосмотр и совершить один-единственный положенный по закону бесплатный звонок. Но я внезапно осознала, что телефоны всех моих знакомых в США у меня были записаны в смартфоне, а потому запоминать их не было смысла. Тогда я села на крайний стул в зале и уставилась в тюремный телевизор, который вещал о строгой политике заведения в области сексуальных домогательств сперва на английском, а потом на испанском языке. Оглянувшись по сторонам, я увидела мою старую «подругу» с наполовину бритой головой, Рейчел, дремавшую на железном стуле. Я тихонько приблизилась к ней, чтобы снова спросить о предстоящем нам будущем. Рейчел сообщила, что нас отведут в отделение для новоприбывших, а через пару недель распределят по другим отделениям. Так было для всех и всегда. Но не для меня, как оказалось позднее, однако об этом я еще не знала.
Во время очередного медосмотра у меня снова выясняли – не планирую ли я убить себя, взяли кровь на анализы и последней повели в отделение для новых заключенных. По пути я получила резиновый матрас, настолько тяжелый, что его можно было только тащить волоком за собой. Наконец, мы пришли в отделение – просторный холодный бетонный холл с окрашенными белой краской стенами, под потолком висел маленький старый телевизор, изображение на котором рябило, а звук шипел. Под телевизором стояли группами по четыре пластиковые синие кресла, а на них яркими рыжими цветными пятнами растеклись заключенные – пара толстых афроамериканок. Мне приказали, не замедляя ход, идти в свою камеру, так я поволокла свой матрас вверх по железной лестнице, ведущей на второй этаж отделения. Кое-как я затащила свою ношу на железную койку и без сил упала. Я не спала уже двое суток.
Утром меня разбудил громкий гул и шипение телевизора в холле отделения, который, казалось, заставлял железную кровать в камере вибрировать. Который час, я не знала. Я встала, огляделась вокруг. В моем распоряжении была бетонная комната два на три шага максимум с железной койкой, маленьким столом и приваренной к нему табуреткой, унитазом без крышки и раковиной с кнопками типа «писсуар», которые я видела в подвалах суда. Я попробовала выйти из камеры, но не тут-то было. Железная дверь была наглухо заперта. Я припала к ней ухом и поняла, что там, где-то внизу в коридоре, есть люди. Они о чем-то говорили, смотрели телевизор. Я же осталась в камере взаперти. Одна. На мой громкий стук в дверь, наконец, пришла надзирательница, заглянула в окошко и ничего не сказав, ушла.
Я, как маленький зверь, металась по комнате, не понимая, что происходит и сколько это будет продолжаться… Снова захотелось есть, а потому, чтобы отвлечь себя от мыслей о голоде, я посмотрела вокруг, чем бы занять себя. Вдруг я вспомнила, что вчера мне выдали несколько листов белой бумаги и стерженек от ручки. Эврика! Я стала писать. Это был первый день моих дневников, на основании которых написаны эти строки.
Прошло несколько часов… Я начала вспоминать бабушкины уроки географии, чтобы по солнцу в узеньких окошках бетонной стены камеры определить, который сейчас час. Оказалось, около полудня. Наконец послышались тяжелые шаги надзирательницы. Дверь на секунду открылась, мне дали уже знакомую пластиковую коробочку с едой, а в ней еще лучше знакомые два бутерброда и два печенья, которыми я питалась последние дни. Жрать хотелось невероятно. Плюс в камере было очень холодно, а кроме футболки у меня ничего не было.
Надзирательница все-таки выпустила меня в общий холл пару часов спустя. Каково же было мое удивление, когда в холле, кроме охранницы, никого не оказалось. «Странно, – подумала я. – Может, у меня галлюцинации уже. Я ведь точно слышала несколько человеческих голосов. Где же все?»
Ситуация прояснилась, когда я повернула голову – в стороне стояли и с удивлением смотрели на меня трое заключенных в таких же оранжевых робах, как моя, но нас почему-то разделяла стеклянная дверь. Надзирательница засуетилась и сообщила мне, что нам не положено встречаться даже взглядом. Их скоро переведут в другое отделение, а мое время вышло – нужно возвращаться в одиночку. Когда на следующий день меня снова на пару часов выпустили в общий зал, кроме надзирательницы, там не было ни души.
То, что со мной произошло, называется «одиночное содержание», или solitary confinement – форма заключения, при которой узники в одиночестве проводят 22–24 часа в сутки в своей камере, изолированно друг от друга, получая час или два времени вне камеры на удовлетворение базовых нужд вроде душа и доступа к телефону.
Не считая смертной казни, до сих пор практикующейся в большинстве штатов США, это самая крайняя мера наказания, которая законным образом может быть наложена на заключенных. Одиночное содержание сначала широко и систематически использовалось в Европе и Северной Америке в «изолированных» и «безмолвных» (запрещающих общение заключенных между собой) пенитенциарных учреждениях XIX столетия с целью перевоспитания преступников. Считалось, что оставленные наедине со своей совестью и Библией заключенные предадутся размышлениям, осознают свои ошибки и, исправившись, станут законопослушными гражданами. Однако в скором времени выяснилось, что вместо того, чтобы исправляться, многие заключенные становились психически больными. Этот установленный факт вкупе с растущим числом заключенных и неотложной потребностью в дополнительных местах в тюрьмах привел к демонтажу системы изоляции в большинстве стран к концу XIX века. К тому времени, однако, одиночное заключение стало неотъемлемым элементом тюремных систем во всем мире, применявшимся, главным образом, в качестве формы краткосрочного наказания за проступки, совершенные уже в тюрьме, для содержания политических заключенных, а также для обеспечения личной безопасности и как метод «обработки» задержанных лиц, особенно подозреваемых в преступлениях против государства, перед проведением допросов и в промежутках между допросами.
В США применение длительного, свыше пятнадцати суток, одиночного заключения всегда являлось «нормальной» практикой. Оно еще более возросло в последние годы в контексте «войны с терроризмом», не в последнюю очередь в Гуантанамо, где задержанные содержались в одиночках в течение многих лет, по большей части без предъявления какого бы то ни было обвинения и без суда, и в секретных центрах содержания под стражей, где изоляция используется в качестве неотъемлемой составной части практики ведения допросов.
Тем временем США подписали и ратифицировали Конвенцию ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания. Конвенция
